История дворянского рода Витмер

Бег жизни. А. Н. Витмер

Александр Николаевич Витмер родился 26 марта 1839 года. Его род имел датские корни. В конце XVIII века из Дании в Россию приехал прадед Витмера. Его сын, то есть дед Александра Николаевича, крестился.

По матери он происходил из старинного рода Барановых, внесённого в дворянскую родословную книгу, в VI часть Новгородского древнего дворянства. Родоначальником был крымский мурза Ждан, пришедший на службу к Василию Тёмному в 1430 году.

«Он служил при нем на коне, при сабле и луках со стрелами и пожалован при дворе комнатным и дан ему ключ».¹ Всё это вошло в герб Барановых.²

Фамилия пошла от прозвища Ждана — Барын или Баран. Он был крещён под именем Даниил.

За службу Барановы награждались землями. «Сын сего Ждана Афанасий Данилович, за оказанные отличные услуги во время войны против татар и при завоевании Казани, от Царя и Великого князя Ивана Васильевича пожалован вотчиною».³ Эта вотчина, полученная в 1469 году, располагалась неподалёку от Москвы в Боровске.

Когда Иван III присоединял Новгород, Барановы числились в списке служилых людей, получивших земли в новгородских волостях, взамен

¹       Руммель В. В., Голубцов В. В. Родословный сборник русских дворянских фамилий T. I. СПб., 1886. С. 107.

² Общий Гербовник дворянских родов Всероссийской империи. Ч. IV. С. 43.

³ Бобринский А. Дворянские роды, внесённые в общий Гербовник Всероссийской империи. Ч. I (до XVIII в.). СПб., 1890.С. 519.

9

выселенных в Подмосковье новгородцев. Внук Ждана, Василий Афанасьевич, получил 900 четвертей земли в Лучанском погосте Обонежской пятины ¹ (Нагорное Обонежье —- земли близ Тихвина).

Правнук Ждана, Фёдор Баранов, погиб 2 октября 1552 года при штурме Казани Иваном Грозным, и его имя было вписано в синодик Московского Успенского собора «на вечное поминовение».²

Еще пять братьев Барановых, Фаддей, Фёдор, Яков, Василий и Григорий, получили вотчины в новгородской земле, в вотской пятине, в кли- мецком и луском погостах ³ в конце правления Ивана Грозного в 1582 году. Так эта ветвь Барановых осела в Новгородской земле, всё больше приближаясь к Тихвину.

Петр I особенно активно привлекал Барановых к участию в своих делах. Антипа и Бориса он отправил в Голландию «для наук». По царским указам дворянин Петр Баранов доставил в Тихвин 300 пудов железа, а в 1705 году высылал в Петербург подводы для кораблей. Иосиф и Ели- зарий погибли во время Прутского похода. Отличившийся при взятии шведских кораблей в сражении 1719 года Макарий был произведен из гардемаринов в мичманы.⁴

От этой ветви служилого дворянства и происходят ближайшие предки Витмера, его дед, Егор Васильевич Баранов, и дядя, Пётр Егорович. Они владели поместьем Гора в Тихвинском уезде Новгородской губернии. О своем дяде Витмер подробно рассказывает в воспоминаниях «Дяденька Пётр Егорыч».

Пётр Егорович окончил Морской кадетский корпус, некоторое время служил, а потом заперся в своем поместье и жил там почти безвыездно. Он был образованным человеком, много читал, играл на фортепиано и скрипке. Будучи религиозен, изучал сочинения отцов церкви и делал из них выписки. Обладая хорошим слухом, часто пел псалмы и молитвы. Но отличался большими странностями, которые с годами возрастали.

Витмер впервые приехал в дом дяди мальчиком. «Помню хорошо, когда мне было ещё лет шесть-семь, не более, отец из Западного края, где служил, приехал со всей семьёю — с матушкой, двумя сыновьями и гувернанткой... погостить в родовое Барановское гнездо».⁵ Во время пре

¹ Руммель В. В. Голубцов В. В. Ук. соч. С. 107.

² Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. T. III. 1891. С. 35.

³ Там же. С. 35.

⁴ Мордвинов П. И. Тихвинская старина. Сборник Новгородского общества любителей древности. 1911. Вып. 4. С. 75—77.

⁵ Витмер А. Н. Дяденька Пётр Егорыч; Наст. изд. С. 66—77. Далее все ссылки на работы А. Н. Витмера, вошедшие в настоящее издание, даются непосредственно в тексте с указанием страниц.

10

бывания у него семьи Витмеров Петр Егорович искренне полюбил шурина. Он восхищался его «богатырской, почта сказочной силой», добродушно подшучивал над ним. Позже любовь распространилась и на сына. Юный Витмер, отправляясь на каникулы, всегда заезжал к дяде, который расспрашивал его об учебе в кадетском корпусе и рассказывал о своей морской службе. Петр Егорович привязался к племяннику:

«Когда я вышел из корпуса, прямо поручиком и первым учеником, то он стал просто гордиться мною и непременно хотел передать мне свою фамилию, минуя старшего брата. После смерти его оказался даже черновик прошения в этом смысле, в котором он ходатайствует, как последний в этом роде, не оставляющий после себя прямого наследника, чтобы фамилия Барановых перешла ко мне, чтобы мне была дана фамилия Витмер- Баранов. По русской привычке он, разумеется, не торопился, а через год и скончался скоропостижно» (С. 71).

Счастливые годы детства и юности Витмер провел в поместье Климово, принадлежавшем его тёте Екатерине Егоровне, по мужу Шамшевой, располагавшемся в семидесяти верстах от Тихвина. Его любимым развлечением здесь была игра в рюхи с дворовыми мальчиками. По правилам требовалось, чтобы побежденные возили на себе победителей, и маленький Саша честно выполнял это условие, несмотря на замечания тетки и насмешки кузин.

В Климово Витмер проводил много времени в мастерской сапожника Василия Пугачёва, рассказы которого очень любил. Он с ужасом описывает, как однажды исправник посоветовал посечь Пугачева за пьянство, предложив для этого прислать сапожника к нему. Целый день тётя нервно ходила по комнатам, кузины плакали, маленький Саша не отрывался от окна. К вечеру Пугачёв вернулся со старостой, который доложил, что «поучили и теперь он своё баловство бросит». Мальчик смущённо подошёл к Пугачёву. «Да, Саша, — сказал тот, — поучили и за дело поучили. Екатерина Егоровна женщина справедливая. Король-дама!» У меня навернулись слёзы, и я бросился целовать Василия»(С. 64).

И после поступления в Павловский кадетский корпус, «страстно любя деревню, матушку, тетку, кузин, верховую езду и охоту», Витмер каждую осень после лагерей отправлялся в Климово. Особенно его привлекала охота, и он умолял мать купить ему ружье. Но та, боясь за жизнь двенадцатилетнего сына, отказала. Тогда он продал книги, которые ежегодно получал в кадетском корпусе «за прилежание и успехи в науках», и купил ружьё сам. Наталье Егоровне пришлось разрешить охоту, но она не успокоилась до тех пор, пока не отыскала букиниста и не выкупила книги обратно.

Когда Витмеру исполнилось 19 лет, Петр Егорович умер, и поместье Гора перешло по наследству его сестре. Но Наталья Егоровна не торопилась с переездом, так как дом пользовался дурной славой. Дядя, стра

11

дая бессонницей, часто читал до утра, иногда вставая и прохаживаясь по комнатам. По ночам окна господского окна светились, и проезжавшие видели с дороги «тень бродящего по пустынному и обширному дому человека».

После смерти Петра Егоровича, многие уверяли, что тень продолжает бродить по дому, и мать Витмера, решившись переехать, боялась заходить на половину брата. «Она поместилась, наконец, во втором этаже, устроив себе спальню в комнате своей покойной матери, которую все почитали за святую. Как теперь вижу эту комнату с огромной иконой Тихвинской Божией Матери и такою же Николая Чудотворца»(С. 67).

Как раз в это время вернулся окончивший кадетский корпус Витмер и пожелал ночевать на половине дяди. Мать умоляла его этого не делать, но он, захватив с собой на всякий случай пистолет, отправился в спальню Петра Егоровича и проспал там всю ночь как убитый. Комнаты были освоены, и молодой человек поселился в них.

Матери Витмера принадлежал еще дом в Тихвине. Любопытна история его приобретения. Дом, изначально принадлежавший родителям Н. А. Римского-Корсакова, находился на окраине города, на берегу реки Тихвинки, напротив Тихвинского монастыря. Из его окон открывался необычайной красоты вид. Наталья Егоровна так любила это место, что, снимала соседний с Римскими-Корсаковыми дом и, несмотря на наличие поместья, жила здесь летом вместе со своей сестрой (С. 446).

В 1872 году мать композитора, Софья Васильевна, решила продать дом в связи с переездом в Петербург для обучения младшего сына в Морском кадетском корпусе. И Витмер купил для матери этот дом, составлявший «давнюю мечту её».

Александр Николаевич очень любил свою мать, а она души не чаяла в младшем сыне, гордилась его успехами, баловала его и очень скучала, когда он уезжал. Во время подавления польского восстания Витмер оставил в поместье свою любимую собаку по кличке Адес. Наталья Егоровна уверяла, что пёс понимал, когда она получала письма сына, сразу же прибегал, садился напротив и участливо смотрел на нее.

«Что, Адес, спрашиваю я, ты верно тоже скучаешь по барине. И он умными глазами своими положительно отвечает „да“» (С. 485).

Витмер вспоминал о глубокой религиозности своей матери, о том, как бестрепетно и мужественно встретила она свой последний час: «Особенно легко умирать человеку религиозному, перед умственным взором которого стоит не нирвана с её безотрадностью, а жизнь будущая, лучйкш, бесконечная. Так умирала моя мать, до самого конца своего, до семидесяти трёх лет очень любившая жизнь, не тяготившаяся ею, не хотевшая умирать. Когда же подошла неизлечимая болезнь, тянувшаяся шесть

12

недель, умиравшая совершенно спокойно делала свои распоряжения, спокойно, деловито — вплоть до того, в каком платье похоронить её»

(С. 458).

Брат Витмера, Николай, был старше его на десять лет. Рано потеряв отца, Витмер тянулся к старшему брату, но, судя по некоторым замечаниям, между ними не сложилось хороших отношений: «С детства я страдал безотчётным стремлением к дружбе. Прежде всего искал дружбы в моём единственном старшем брате — и не нашёл её». (С. 478)

Позже Витмер с сожалением писал: «Брат, сжигавший себя со всех четырёх концов, представлял ко дню своей смерти уже развалину, как в физическом, так частью и в нравственном смысле». (С. 551)

Предки и все ближайшие родственники Витмера, дед, бабушка, мать, дядя и брат были похоронены в 15 верстах от Тихвина на кладбище Анто- ниево-Дымского монастыря, основанного в XIII веке.

Уже в Павловском кадетском корпусе Витмер проявил незаурядные способности. Он закончил первым учеником и был выпущен поручиком, минуя чины прапорщика и подпоручика. Командир одного из гвардейских полков предложил прислать на него именную вакансию, но Витмер, отказался от гвардии и начал со службы, которую несла вся армия, причем не в столице, а в провинции. Он попал в Самогитский гренадерский полк, которым командовал А. Р. Дрентельн. По воспоминаниям Витмера, это был человек, безукоризненно знавший строевую'службу, сочетавший строгость к подчинённым с заботливым и внимательным отношением к нуждам солдат.

Полк квартировался в Мологе (этот город затоплен Рыбинским водохранилищем), затем, более чем на год, переведён в Москву, а оттуда отправлен в Рыбинск, где Витмеру поручили возглавить дивизионную школу юнкеров. Он успешно справился с строевой подготовкой юнкеров, несмотря на то, что многие из них были старше его. Сложнее обстояло дело с теоретическими дисциплинами, особенно математикой, учитывая разный уровень знаний и способностей. Витмер описывает следующий эпизод. Во время экзаменов, которые принимал генерал Рейтерн, один из юнкеров растерялся от его окрика и не смог закончить правильно начатую задачу. Витмер вмешался: «Позвольте доложить Вашему Превосходительству, что юнкер хорошо знает эту теорему и начал отвечать совершенно правильно. Способ решения, предложенный Вашим Превосходительством, более сложный, я им показывал более простой, который он и привёл. И я быстро подошёл к доске и так же быстро закончил написанное юнкером, что до очевидности привело к искомому решению. Рейтерн от неожиданности сначала онемел... Вскоре, однако, он овладел положением и напустился на меня с криком: «Как вы смеете указывать мне. Вы поручик, а я генерал» (С. 89).

13

Это столкновение девятнадцатилетнего Витмера с начальствующим лицом очень показательно не только для начала его военной карьеры, но и для всей последующей жизни. Его характер порождал много трудностей и создавал ему врагов.

После экзамена Дрентельн предложил Витмеру должность полкового адъютанта, но тот поблагодарил и отказался, так как спешил в Москву в корпусный штаб, чтобы подготовиться к поступлению в Николаевскую академию Генерального штаба.

В 1859—1862 гг. Витмер учился в Академии. Особенно его интересовала военная история, в частности, наполеоновские войны. Не случайно его адъюнкт-профессорская диссертация была посвящена кампании Наполеона в Италии в 1800 году.

Витмер не ограничивался изучением военной истории в Академии. В 1860-е годы в Петербургском университете средневековую историю преподавал очень популярный среди молодёжи профессор М. М. Стасюлевич. В свободные от занятий часы Витмер перебегал из Академии через Неву в Университет, чтобы послушать его курс: «Помню до сих пор его лекции об александрийской школе философов и о Филоне». (С. 605)

Однако молодость брала своё, и Витмер сочетал учебу с охотой и всем, что было с ней связано. Он не упускал ни одной возможности, используя даже поездки в Боровичский уезд для топографической съёмки, которая требовалась в Академии. Его охотничья собака Адес, которую Витмер называл «своим верным адъютантом», всегда была с ним. Страсть к охоте зародилась ещё в детские годы, когда он из своего первого ружья застрелил «в лёт» ястреба, таскавшего цыплят из поместья. Он охотился в моховых болотах, окружавших Антониево-Дымский монастырь, в степях вокруг Симферополя, на озере Селигер, в лесах Валдайского уезда и даже, рискуя жизнью, во время польского восстания, в предместьях Варшавы, на берегах Вислы.

В его руках перебывали десятки собак, но любимыми были Адес и чёрный пойнтер, доставшийся Витмеру после смерти его друга штабс-ротмистра А. П. Граббе.

Ягдташ наполнялся тетеревами и рябчиками, куропатками и зайцами, но больше радовала «не добыча, имевшая значение лишь триумфа, а самые охотничьи скитания, связанные с ними приключения и жизнь среди природы с её разнообразием и увлекательностью». Он считал, что охота не только сближает человека с природой, но и «вырабатывает характер, находчивость, спокойное отношение к опасности и хладнокровие в трудную минуту» (С. 473).

С увлечением охотой был связан интерес к лошадям и верховой езде, что предопределило службу после окончания Академии в 1862 году. Он

14

отказался от перевода в Генеральный штаб и поступил в Гродненский гусарский полк, чтобы основательно изучить кавалерийское дело.

Полк был расквартирован в Селищенских казармах, расположенных по Волхову. Затем Гродненских гусар отправили в Красное Село под Петербург. «В 1862 году я, гусарский офицер, послан был в Петербург в вольтижёрную команду гвардейского корпуса. Там доканчивал свою диссертацию на адъюнкта академии генерального штаба и вольтижировал. Одно не мешало другому нисколько. Напротив того, вольтижировка придавала оживление, весёлость, и работать после неё становилось легче, и работа шла спорее, чем, если бы сидеть, корпеть в кабинете целые дни. В октябре сдал диссертацию; остались вольтижирование, верховая езда и пользование кипучей молодостью» (С. 546).

По-видимому, он вполне преуспел в занятиях верховой ездой. Не случайно А. Р. Дрентельн встретив его на параде уже в мундире полковника Генерального штаба верхом на очень красивой, но и очень неспокойной лошади, воскликнул: «Да вы настоящий мастер» (С. 92).

В 1863 году полк был направлен в Варшаву на подавление восстания, которому посвящены обширные воспоминания: «Из польского восстания 1863», «Большая экспедиция», «Черский отдел».

В Варшаве Витмер подружился со штабс-ротмистром А. П. Граббе, своим сверстником. С восемнадцати лет Граббе служил на Кавказе, участвовал в многочисленных военных операциях, проявив незаурядную смелость. «Я редко встречал человека более симпатичного: молодой, красивый, храбрый до полного хладнокровия и страстно преданный военному делу... Товарищи любили его всей душой, но едва ли кто-нибудь был привязан к нему более меня. Мы передавали друг другу свои надежды, говорили и часто спорили о военном деле и последнее время были почти неразлучны» (С. 187).

Первый эскадрон Гродненского полка под командованием полковника Клота, в котором служили Витмер и Граббе, долго не мог получить боевого крещения. Они гнались за повстанческим отрядом Тачановского, все время уходившим от них. 13 августа 1863 года стало известно, что часть этого отряда, численностью в сто человек, находится в двадцати верстах от места стоянки первого эскадрона. Граббе и Витмер предложили составить группу охотников для разведки. Клот согласился и поручил командование Граббе.

14 августа по горячим следам они достигли селения Комостки, и Граббе заехал туда, чтобы выяснить обстановку. В это время Витмер увидел конный пикет противника, бросился за ним с пятью казаками и ворвался в деревню Сендзиовице. Догнавший его Граббе сообщил, что здесь собрался весь отряд Тачановского, насчитывающий 1400 человек. Витмер

15

предложил прорываться через лес, но Граббе, указав на трех раненых, лежащих на земле, сказал, что их нельзя оставить.

Небольшой отряд, 42 человека, оказался в окружении. Два эскадрона повстанцев зашли с флангов и два с тыла. Русские спешились и отступили к хлебным сараям, которые составляли угол, так что с двух сторон отряд был защищен от выстрелов. На остальном пространстве поставили лошадей. Граббе, спокойный, как всегда, советовал солдатам не тратить зарядов даром. Несколько раз поляки бросались в атаку. Их подпускали как можно ближе и стреляли в упор. Они не выдерживали и возвращались.

Видя безуспешность атак, поляки подожгли сараи. Огонь и дым вынудили русских выйти на открытое пространство. В живых, включая раненых, оставалось 25 человек. Они стояли под пулями. Поблизости, на расстоянии 200 шагов, находилось кладбище, окруженное забором. Было решено отойти туда. Но до этого поляки предприняли очередную атаку. Русские залегли в канаву. Казалось, наступил последний час. Повстанцы были уже в 15 шагах от канавы, но не выдержали прицельного огня и вновь отступили. Русские заняли кладбище и укрылись за ветхим забором.

Витмер описал в своих воспоминаниях конец обороны на кладбище: «Вправо от меня сидел линеец, уже раненый в ногу; но он стрелял ещё. Вдруг винтовка выпала из его рук, и сам он прилёг к земле. — Ты ранен ещё раз, куда? — В грудь, ваше благородие. — Где твои патроны? Дай-ка их сюда. Он молча опустил руку в карман, вынул пять патронов, подал их мне и умер. Да, эти люди умели умирать, умирать молча, безропотно, глубоко трогательно. Но я должен сознаться, что в ту минуту обратил гораздо более внимания на пять патронов, дававших возможность сделать пять лишних выстрелов, чем на смерть храбреца: смерть казалась для всех до того неизбежною, что поневоле приходилось не обращать на неё внимания» (С. 194).

В это время смертельно ранили Граббе. Он передал командование Вит- меру со словами: «Все, что тебе остается теперь сделать, это спасти остальных и раненых». Но Витмер был не в силах сразу начать переговоры о сдаче. Сражение продолжалось еще полчаса. В живых осталось немногие. Патроны кончились. В это время повстанцы выдвинули вперед коси- ньеров — 400 крестьян, вооруженных косами, приближались к кладбищу. Граббе вновь напомнил о необходимости спасти уцелевших. Витмер вышел с белым флагом. Кавалерия продолжала движение. Косиньеры ворвались на кладбище.

«Вижу до сих пор высокую, стройную в белом бешмете фигуру Кобы- зева, который, не имея патронов, высоко над головой взмахнул обеими руками каким-то большим камнем и бросил его в косиньеров. Еще секунда — и там, где был Кобызев, виднелся только лес кос, добивавших бесстрашного удальца» (С. 200).

16

Хотя Витмера окружили польские уланы, к нему пробились косинье- ры. Занесенную над его головой косу он успел отбить рукой. Три польских офицера, бросившиеся между косиньерами и несколькими оставшимися в живых русскими, спасли их от смерти.

Из парламентера Витмер превратился в пленного, вместе с ним в плен попали 15 человек, из которых 12 были ранены. Витмеру разрешили подойти к умирающему Граббе. Его мучения были так сильны, что он просил друга застрелить его. Витмер в ужасе отказался. Это было их последнее свидание.

Пленные ожидали смерти. Многие повстанцы ненавидели русских, так как у них при Сендзиовице погибло 97 человек. Но и среди поляков нашлись люди, которые восхищались мужеством противника. «Только одни спартанцы могли так драться», — говорили они. Тачановский из уважения к храбрости русских приказал отпустить их. Витмеру, как парламентеру, предложили вернуть его шашку, но он попросил найти для него саблю Граббе, которую навсегда сохранил как драгоценное воспоминание.

На месте боя при Сендзиовице был установлен памятник с именами погибших. Александр II прислал отцу Граббе письмо со словами сочувствия и соболезнования: «Это известие для меня вдвойне прискорбно и как потеря одного из лучших, подававшего большие надежды офицера и как известие об утрате Вами достойного сына».¹

Для Витмера смерть Граббе была тяжелой утратой: «Я сильнее, чем кто-либо был огорчён его смертью, тем более, что иногда становился передо мною упрёк в излишней горячности — в том, что если бы я не бросился в атаку с горстью людей, то самая трагедия не имела бы места» (С. 229).

Вспоминая польское восстание, Витмер неоднократно писал, что, несмотря на жестокость военных столкновений у русских не было особой ненависти к полякам в мирных условиях: «Настойчиво и энергично гоняясь за поляками, никогда не испытывал даже тени злобы или неприязни к ним. Считал, что как русский, я обязан всеми силами противодействовать повстанию, направленному в ущерб интересов России, но к самим повстанцам не испытывал ни малейшей злобы, ни ненависти. То же самое замечал и в большинстве своих товарищей, так же как и среди солдат» (С. 228).

По-видимому, и поляки находили возможным общаться с русскими вне военных действий. Витмер описывает эпизод с польскими панами, пришедшими посмотреть на уцелевшего участника дела при Сендзиовице, и удивлявшихся тому, что их «наиперший стрелок» промахнулся в офицера в белом кителе.

¹ Елец Ю. История лейб-гвардии Гродненского гусарского полка. T. I.

СПб., 1890. С. 339.

17

После сражения при Сендзиовице Витмер стал помощником начальника Черского отдела полковника Аллера, командира Таврического полка, расположенного в Гуре-Кальварии, в 32-х верстах от Варшавы, для защиты населения от поляков-вешателей. Это была особая категория повстанцев. Они вершили скорый суд и расправу над местными жителями, если замечалось хоть малейшее сотрудничество с русскими. При этом чинились беззакония и над ни чем не повинными жителями. Витмер описывает вешателя по имени Фабиани, заставлявшего польскую женщину отдать ему 16-летнюю дочь: «Мы жертвуем для отчизны жизнью, а вы, женщины, не можете пожертвовать для нас такими пустяками». Мать, бросившуюся на защиту дочери, повесили, а дочь увезли в лес.

С такими жандармами-вешателями велась жестокая и упорная борьба. Витмеру удалось схватить и отправить в цитадель двух самых опасных из них, Фабиани и Александра Млынаржа.

Но молодёжь, вовлечённую в отряды повстанцев силой и принуждением, Витмер нередко просто отпускал. «Сам, горячий русский патриот, я, признаться, был снисходителен к проявлению польского патриотизма, хотя считал восстание безумием и, как русский, упорно боролся с ним»

(С. 245).

Из Гура-Кальварии Витмера вызвали в Петербург для защиты адъюнкт-профессорской диссертации, поданной под девизом: «Savoir est beaucoup, pouvoir est plus»¹ и признанной лучшей.

Защита диссертации происходила 18 мая 1864 года. Руководил ею известный военный историк генерал-лейтенант М. И. Богданович. Конференция по баллотировке единогласно признала Витмера достойным занять должность адъюнкт-профессора и приняла решение напечатать диссертацию. 7 июня он был прикомандирован к Академии, 25 июня назначен адъюнкт-профессором.

Сферой научных интересов Витмера были наполеоновские войны, в частности, он читал курс лекций по кампании 1800 года. Придавая большое значение источникам, которые оказывают историку «неоценимую услугу», он постоянно подчеркивал, что при работе с ними нужно соблюдать определённые условия. «Историк, по нашему мнению, должен приступать к избираемой эпохе без всяких предвзятых идей; он должен, прежде всего, тщательно познакомиться с фактами, сличить противоречащие показания, порыться, если возможно, в архивной пыли, в сыром, в неразработанном ещё материале, и затем уже, приобретя, таким образом, твёрдую почву, делать свои выводы, проводить идеи, но не взятые с ветра, а строго вытекающие из анализа фактов» (С. 610).

¹ Знать — хорошо, уметь сделать — лучше (фр. )

18

Сам Витмер анализировал и сопоставлял разные источники, например, сравнивал четыре реляции Наполеона, составленные в разное время и по- разному освещавшие битву при Маренго.

В первые же годы занятий историей Витмер стал собирать собственную библиотеку и прилагал немалые усилия, чтобы найти редкие издания. У него был старинный рукописный перевод записки Барклая, озаглавленной «Tableau de operations militaires de la premierearmee».^{1 2} Он сожалел, что не имеет французского подлинника, который он нашел лишь через много лет.

Одним из его любимых героев был Барклай де Толли. «За 100 лет Россия не дала ни одного главнокомандующего, подобного Барклаю, ибо даже Дибич и Паскевич, несмотря на их несомненные заслуги, по справедливости, должны быть поставлены ниже его, боровшегося с самим Наполеоном» } Барклая де Толли, по мнению Витмера, не сумели оценить по заслугам: «Его положение достойно пера Шекспира».

В 1864 году была напечатана диссертация Витмера «Влияние французских военных учреждений конца прошлого столетия на ход революционных войн и критический разбор кампании 1800 года в Италии до сражения при Маренго».

В 1868—1869 годы он опубликовал в журнале «Военный сборник» комментарий «По поводу исторических указаний IV тома «Войны и мира» графа А. Н. Толстого». Восхищаясь гениальным писателем, Витмер, тем не менее, резко критикует его за многочисленные ошибки в изложении хода войны. Как историк он восстаёт против фатализма Толстого, как профессиональный военный, вопреки мнению Толстого, признаёт необходимость разработки военных планов самой кампании и считает важной роль полководцев, Наполеона, Барклая де Толли, Кутузова, в ходе войны.

Он заключает: «Быть может, подчас мы слишком горячо оспаривали ложные мысли и выводы автора; но это произошло оттого, что они высказывались писателем, имеющим на нашу публику обаятельное влияние, художником, подобного которому, в настоящее время, нет в нашем отечестве, и высказывались с возмутительным апломбом и вызывающей нетерпимостью. Мы принадлежи^! притом к слишком горячим почитателям этого художника и, вместе с тем, слишком дорожим нашей бедной дарованиями отечественной литературой, чтобы равнодушно смотреть, как первостепенный её представитель тратит свой талант, и силы, и время на дело совершенно чуждое его блестящему дарованию».

(С. 680—681)

¹ Схема военных операций 1-й армии.

² Бородино в очерках наших современников,.// Военно-исторический сборник. 1913. № 1. С. 129.

19

Кроме наполеоновской кампании Витмер изучал американские войны. В 1868 году вместе с коллегой по Академии А. Е. Станкевичем он перевел книгу Виго-Русильона «Военные силы Северо-Американских Штатов. Война за независимость Союза 1861—1865 гг.», а в 1872 году — сочинение Дрепера «История Северо-Американской междоусобной войны».

К числу слушателей Витмера принадлежали будущий военный министр В. А. Сухомлинов, командующий сухопутной армией в русско-японской войне А. Н. Куропаткин и самый яркий и одарённый из учеников «генерал на белом коне» М. Д. Скобелев. Последнему Витмер посвятил специальный очерк, «Скобелев и его юность», создав запоминающейся образ яркой личности.

Скобелев «был проникнут могучим духом инициативы», это была «живая, деятельная, смелая натура». На практических занятиях по тактике, которые вел Витмер, Скобелеву было поручено выбрать оборонительную позицию, прикрывавшую Аугсбург в Баварии, и вычертить её на карте. Скобелев, поняв, что успешная оборона невозможна, отказался выполнить задание: «Что ж я буду вычерчивать, когда сам решаюсь атаковать». На экзамене по военной истории, который Витмер принимал вместе со Станкевичем, Скобелев рассказывал Рымникский бой А. В. Суворова. «Скобелев начал. Я отнёсся к ответу довольно невнимательно, но вдруг почувствовал, что слышу что-то новое. Невольно поднял голову и вижу, что так же внимательно слушает сосед мой. Чем дальше, тем более увеличивалось моё удивление. Скобелев сумел дать такую живую, красочную картину боя, так талантливо передал его перипетии, сам, очевидно, так увлёкся своим изложением, что захватил нас обоих...

Когда мы вернулись в профессорскую и выразили наше удивление, нам просто не поверили:

— Сколько же вы ставите ему, неужели двенадцать? (в Академии была двенадцатибальная система).

Я отвечал к всеобщему удивлению, что «если бы можно было — мы поставили бы четырнадцать» (С. 379—380).

Яркая индивидуальность Скобелева, его темперамент плохо укладывались в жёсткие рамки военного учебного заведения. Витмер описывает несколько случаев, когда его едва не исключили из Академии. За полгода до выпуска Скобелев вдруг перестал заниматься, всё реже появлялся на лекциях и, наконец, совсем исчез. Витмер встретил его в Михайловском театре с двумя француженками, отвел в сторону, предупредил его о грозящем исключении и посоветовал вернуться на занятия. «Ну, дайте мне слово, что завтра я вас увижу на лекции и что вы бросите свою дурь». Он дал слово и очень горячо ответил на моё рукопожатие. На следующий день я с большим удовольствием пожал ещё раз ему руку уже в академии» (С. 376).

20

Второе происшествие могло иметь гораздо более серьёзные последствия. Скобелев задержался в дружеской компании офицеров, опоздал на маневры, за что получил разнос от своего начальника, К. В. Левицкого, и едва не бросился на него с кулаками. Витмер, отличавшийся большой физической силой, схватил его за руки и вывел из комнаты. А когда вернулся, уговорил Левицкого, с которым был в самых дружеских отношениях, не подавать рапорт, чем спас Скобелева от разжалования в солдаты.

Суждение Витмера о Скобелеве не было однозначным. «Он был талантлив, в нём была «искра Божия», без которой великие дела невозможны». И, вместе с тем: «Великое благо для России, что сошёл со сцены этот талантливый честолюбец, возводивший войну в божественный культ» (С. 384).

Пять лет Витмер преподавал военную историю, а после ухода из Академии генерала М. И. Драгомирова перешел на кафедру стратегии и тактики. Он и прежде читал отдел кавалерии, теперь же изложение всего курса тактики было распределено между ним и полковником Левицким.¹

На Витмера было возложено исследование боевых свойств войска, их вооружение и снаряжение. Для подготовки к курсу его командировали на шесть месяцев в летние лагеря французской и прусской армий. Результатом этой поездки стали статьи «Шалонский лагерь в 1869 г.», «Сен-Мар» и «Прусская армия в 1869 г.» в журнале «Заря» (1869 и 1870) под псевдонимами A. Beи А. В-р.

В Пруссии Витмер посещал казармы, присутствовал на учениях, осматривал школу унтер-офицеров. На него произвели впечатление порядок, строгая субординация и одновременно достаточная самостоятельность низших чинов, основательная теоретическая подготовка унтер-офицеров. Всё это привело Витмера к выводу о преимуществе прусской военной системы и победе Пруссии в грядущей Франко-прусской войне, вопреки всеобщему мнению о том, что войну выиграет Франция.

Живость натуры Витмера и интерес ко всему, что его окружало, в полной мере проявились во время этой командировки. Пользуясь правом представиться начальнику Генерального штаба, он встречался с Мольтке.

«Я имел высокую честь и, даже прямо скажу, счастие беседовать в течение целых двадцати минут с величайшим молчальником, который, как говорили его соотечественники, умел молчать почти на всех европейских языках. Этот человек был Мольтке, которому Пруссия была обязана всеми своими победами, а следовательно и настоящим своим величием». (С. 596)

¹ Глиноецкий Н. П. Исторический очерк Николаевской академии Генерального Штаба. СПб., 1882. С. 256.

21

В Шалонском лагере во Франции Витмер расспрашивал героя Инкер- манского сражения генерала Бурбаки, который подробно и красочно описал ему этот бой. Приглашённый на манёвры в Сен-Маре, он выезжает из Парижа на несколько часов раньше, чтобы посетить Венсенский замок и увидеть место расстрела герцога Энгиенского и капеллу, в которой тот был похоронен.

В поезде он разговорился с одним французом. На вопрос об отношении к социалистическим идеям тот ответил: «Французский работник — существо слишком развитое, чтобы верить этим утопиям» (С. 286); тем более, что он слышит лишь призыв к равенству, но никак не намерение пожертвовать собственным состоянием.

Несмотря на большую занятость и обилие новых впечатлений Витмер скучал по России и общению с близкими ему людьми. В Берлине на Тир- гартенштрассе он встретил знакомого музыканта Кондратьева. «Не иметь возможности перекинуться с кем-либо русским словом, побеседовать от сердца вне официальных отношений с прусским военным миром, при экспансивности моей натуры, было просто тяжело, почти невыносимо. Я страшно поэтому обрадовался, остановил извозчика и на ходу выскочил из экипажа» (С. 501).

Но Витмер скучал не только по друзьям. За несколько месяцев до отъезда он женился. В его путевых заметках нет-нет, да и мелькал образ молодой и любимой жены. Он растроганно наблюдал французскую пару: «Он смотрел на неё так любовно, а она просто глаз с него не спускала. Нельзя было смотреть равнодушно на это ^молодое счастье, и мысли невольно уносились далеко от известковых равнин Шампани. Невольно раскинулась передо мной чёрноземная степь, кустистая рожь выше человеческого роста и белая, сельская церковь, и брод через рецку, и маленький дом с белыми маркизами, окружённый зеленью берёзовой рощи»

(С. 287).

Жена Витмера, Софья Павловна Собинина, происходила из Симбирской губернии, ее дом он и вспоминал.

По возвращении из-за границы Витмер читал курс тактики. Очевидно, преподавание шло успешно, поскольку в «Историческом очерке Николаевской Академии» отмечено благотворное влияние профессоров этой кафедры на офицеров, проходивших обучение. Когда в 1877 году началась Русско-турецкая война, и ряд преподавателей ушёл на фронт, выпускники кафедры смогли продолжить чтение лекций, так как «их не только приохотили к изучению военного дела, но как бы образовали из них особую школу».¹

¹ Глиноецкий Н. П. Указ.соч. С. 259.

22

К этому времени относится дружба Витмера с К. В. Левицким. В очерке «Казимир Васильевич Левицкий» он описывал своего коллегу по Академии, как необычайно работоспособного и добросовестного человека. На руках у него были мать и две сестры, к которым он был настолько привязан, что пожертвовал ради них личной жизнью. Но особенности характера Левицкого осложняли его отношения с людьми, а польское происхождение после начала Русско-турецкой войны даже ставилось в вину. Позже, когда Левицкий, как офицер Генерального штаба, принял участие в войне, его обвиняли в изменнических настроениях. Витмер решительно заступился за него, объясняя военные неудачи скорее неспособностью принять твёрдое решение в условиях развёртывающихся военных действий, но никак не пропольскими настроениями. «Как человек, безусловно, честный, ни на какую измену он, конечно, способен не был» (С.431)

Левицкий был частым гостем в доме Витмера (Театральная пл., 5). Они вместе занимались, потом жена Витмера оставляла Левицкого ужинать. «В пору нашего с Казимиром сближения я был только что женат, высоко ценил несомненно высокие достоинства своей жены, которая, как и я, относилась к Казимиру очень сердечно, и он стал нашим постоянным гостем» (С. 407).

Семейное счастье, по словам самого Витмера, «было поставлено твёрдо». Софья Павловна принимала участие в тех развлечениях, которые доставляли удовольствие активно любившему жизнь Витмеру. Они посещали театры, путешествовали на пароходе по Волге. Ездили «к модному тогда Дороту, державшему прекрасный ресторан с зимним садом за Нарвскими воротами. Участвовавшие в пикнике почти все сплошь были молоды, почти все женаты и почти все жёны были молоды и интересны. Денег на пикник не жалели, шампанское лилось рекой, приглашали цыган. Ездили на удалых тройках, возивших тогда не умеренной рысцой, как теперь, а с быстротой почти равной автомобильной, в 3 часа со сборного пункта отправились к Дороту, где компанию уже ожидал не то завтрак, не то обед (dejeunerdinatoir, как удачно выражаются французы)»

(С. 514).

Семья быстро увеличивалась. Появились сыновья Борис и Павел и дочери; старшую Витмер назвал в честь матери Натальей, младшую в честь жены Софьей.

Витмер не мыслил себя вне культурной жизни Петербурга. Он любил русскую литературу, особенно поэзию. «Я знал множество стихотворений, целые поэмы наизусть и часто сокращал часы скуки и одиночества особенно в дороге и на охоте чтением любимых стихов вслух самому себе». (С. 406)

В 1913 году Витмер написал рецензию на второй том мемуаров А. Ф. Кони «На жизненном пути». В статье «Художник слова и пера»,

23

признавая несомненный литературный дар самого Кони, он говорит о художественных достоинствах своих любимых писателей. «„Стиль — человек“ говорят французы и говорят, несомненно, правду. Посмотрите, например, как изящество натуры Тургенева так и бьёт в глаза во всех его произведениях, даже помимо их содержания. То же изящество, но с оттенком чрезвычайной корректности и дисциплинированности натуры проглядывает в Гончарове». (С. 596)

Витмер не всегда соглашается с мнением Кони: «Я лично не могу признать правильным взгляд его на Писемского, что якобы его роман „Тысяча душ“ по праву должен стоять на первом месте после „Мёртвых душ“. Несмотря на всё моё уважение к таланту и особенно уму Писемского, полагаю, что „Тысяча душ“ и „Мёртвые души“ — вещи не только несовместимые, но и несопоставляемые...

Не могу также согласиться с даровитейшим автором „На жизненном пути“, что произведения Гончарова, как и Л. Н. Толстого, лишены чувства юмора. Тот, кто читал „Слуг“ Гончарова, даже „Обыкновенную историю“, или характеристику личного состава фрегата „Паллада“ и даже самого “Обломова,,, не может не признать юмора самого тонкого, не вымученного, не назойливого, не балаганного, в изящном и корректном авторе указанных произведений» (С. 607).

Витмер высоко ценил пьесы Островского, в «Калейдоскопе минувшего» называл его «громадным талантом» и «даровитейшим из наших драматургов». Эта оценка была предопределена страстью самого Витмера к театру, особенно драматическому. Любовь зародилась ещё в детские годы, когда, впервые приехав в Петербург, он увидел игру великого Каратыгина.

«Моя мать, старинного дворянского рода Барановых, женщина, несомненно, умная, но совсем не образованная, приехав в Петербург для того, чтобы разместить своих двух сыновей по учебным заведения, послала меня с крепостным человеком Степаном (сама была в трауре) в Александрийский театр, где шла тогда с огромным успехом трагедия „30 лет, или жизнь игрока“, в которой потрясал петербургских театралов знаменитый трагик Василий Андреевич Каратыгин» (С. 492).

Витмер был своим человеком в артистической среде, дружил с актерами, посещал их компании, с любовью рассказал о них в «Калейдоскопе минувшего». Он писал о людях, многие из которых теперь почти забыты. О брате трагика В. А. Каратыгина, остроумнейшем П. А. Каратыгине, не только об известной драматической актрисе Вере Мичуриной-Самойловой, но и о её сестре, «несравненной водевильной актрисе» Надежде Самойловой, о талантливых импровизациях И. Ф. Горбунова, героем которых был придуманный им генерал Дитятин. Живо воспроизводит Витмер

24

замечательно смешные истории М. И. Писарева об А. Н. Островском и А. Ф. Писемском.

В Петербурге продолжалось общение, начатое в Берлине, с известным постановщиком русской оперы Г. П. Кондратьевым. «Мы познакомили наших жен, и я стал постоянным посетителем Кондратьевских четвергов. Это были положительно самые интересные журфиксы, какие встречались мне в жизни... Карт не было и в заводе. Велись оживлённые беседы, певцы и певицы пели, иногда читали литераторы, рассказывали актёры, и вечер заканчивался обильным вкусным ужином при всеобщем оживлении» (С. 504).

Именно на этих журфиксах Витмер сблизился с композитором А. Н. Серовым и художником H. Н. Ге. В людях, которые ему нравились, он восхищался не только их талантом, но и чисто человеческими качествами. Чтобы показать терпимость Ге и его интерес к чужому мнению, он рассказывает, как художник пригласил его посмотреть картину «Иисус в саду Гефсиманском» ещё до открытия выставки. Витмер рассматривал её довольно долго в полном одиночестве, как вдруг услышал голос художника: «Недостатки, конечно, находите, ну говорите, какие? — прямо, откровенно говорите.» После некоторого сопротивления Витмер решился:

«Так как вы сами меня вызвали, я скажу вам моё твёрдое о Спасителе мнение, от которого не отступлю.

—    Ну, ну, говорите, — перебил Николай Николаевич с прежним оживлением и настойчивостью.

—    Зачем вы мужика-то такого здорового сделали? Ведь это атлет настоящий.

—     Сын народа! — чуть не закричал убеждённым тоном Ге.

—    Да разве сын народа непременно должен быть мужиком здоровенным, — разгорячился и я, входя в свою роль под впечатлением того, что передумал, стоя над картиной. Ведь это прежде всего человек идеи. Да разве народ — все здоровяки. А Христа ради юродивые, разве они не дети народа? А посмотрите на них — в чём душа держится. А разные угодники Божии, а схимники, иноки?

И я с горячностью, свойственной молодости и живому темпераменту, продолжал доказывать первоклассному художнику-реалисту неправильность трактования им интереснейшего сюжета.

Он смотрел на меня с большим удивлением, пробовал слабо делать возражения, но, в конце концов, задумался и после длинной паузы сказал:

—    Вот видите, как я был прав, требуя мнение образованной интеллигентной публики: если бы мы с вами поговорили об этом ранее, я написал бы Спасителя иначе!» (С. 508—509).

В конце 1873 года Витмер перенёс тяжёлое воспаление лёгких и, делая гимнастические упражнения, чтобы привести себя в форму, растянул су

25

хожилие правого колена. В Медико-хирургической Академии ему неудачно наложили повязку, после чего колено вообще перестало сгибаться. Два года пришлось ходить на костылях. Перспектива в тридцать четыре года остаться инвалидом ужаснула Витмера. Он поехал на консультацию к известному хирургу Н. И. Пирогову в его поместье Вишня, близ Винницы. Диагноз был неутешителен. На полную поправку колена рассчитывать уже не приходилось, и требовалось немедленное лечение легких. Пирогов советовал провести зиму в Ялте.

Получив в Академии отпуск, Витмер летом 1876 года уехал за границу. В Берлине он был у знаменитого тогда Лагенбека, у ортопеда Гессинга, в Висбадене у хирурга Гофмана, наконец прошёл курс массажа у Мецгера в Амстердаме. Все это помогло, костыли оказались не нужны. Но общее самочувствие продолжало оставаться плохим. Он почти не мог читать лекции. «Проговорил с кафедры 10 минут, как почувствовал, что задыхаюсь. Усилием воли я надеялся победить недомогание, но ещё 10 минут и принужден был покинуть кафедру, поддерживаемый офицерами» (С. 425).

От Академии пришлось отказаться. Витмер был прикомандирован к Главному штабу. Незадолго до Русско-турецкой войны он был назначен начальником штаба Второго корпуса, но из-за конфликта с его непосредственным начальником генералом А. П. Самсоновыми из-за обострения болезни, он испросил отпуск и уехал долечиваться на Кавказ.

Успехи русских войск на Балканах привели к тому, что Англия угрожала вступить в войну. Для защиты Петербурга от возможного нападения с моря следовало усилить оборону Кронштадта и Свеаборга. Витмер получил пост начальника штаба береговой и морской обороны Финляндии и Свеаборга. О своей жизни в это время он рассказал в очерке «Свеаборг». О ее напряженности свидетельствовал уже распорядок дня. Утро начиналось с поездки по свеаборгским шхерам для составления карт. Потом заседание комиссии, в которую входили начальник штаба округа, начальник артиллерии, начальник инженеров крепости, начальник штаба морской обороны и сам Витмер. Заседание длилось 5 часов, после чего следовал объезд укреплений, длиной более 20 вёрст.

К удивлению Витмера состояние обороны было плохим, и это несмотря на то, что ею занимался прославившийся в Крымскую войну укреплением Севастополя известный инженер Э. И. Тотлебен. В Свеаборге Тот- лебен обратил внимание на дальнюю оборону и обстрел противника из орудий большого калибра. Но против возможной высадки десанта, а ей были доступны почти вся берега, не было предпринято ничего. Не было рвов, блиндажей, при укреплениях не было ни одного порохового склада, а весь порох хранился в неказематированном здании.

26

Витмер подал своему начальнику адмиралу Г. И. Бутакову очень резкую докладную записку. Прочтя ее, Бутаков посоветовал не давать ей ходу. «Записка представляет собой такую беспощадную критику постановки нашего военного дела в Финляндии, что, несомненно, возбудит против вас многих, и вы наживёте многих и сильных врагов, не исключая даже Военного министра, потому что вы критикуете, например, формирование крепостных дивизий, особенно в береговых крепостях, в которых неприятель может появиться через несколько дней после объявления войны. Не говорю уже об инженерах и о графе Тотлебене. Он будет положительно взбешён, а он человек сильный. Вас и то уже из-за неприятностей с Самсоновым, обошли при производстве в генералы. Смотрите, опять обойдут. Мой совет — записки не подавайте ни в коем случае, подержите у себя до более благоприятного времени» (С. 363—364).

Витмер последовал совету и тем активнее принялся за дело. Всегда не любивший канцелярщины, он предпочитал приезжать сам или вызывать подчиненных для обсуждения и немедленного решения проблемы. Большинство офицеров охотно шло навстречу. С начальником артиллерии генералом Колкуновым «всё решалось на словах без малейшей проволочки времени». Напротив, с начальником инженеров полковником Бенаром началась настоящая война. Витмер убедился в том, что подрядчик, на которого ссылался Бенар, был подставным лицом. Действительным же подрядчиком был сам полковник. Когда Витмер в присутствии комиссии и адмирала Бутакова потребовал, чтобы строительство укреплений было завершено в двухнедельный срок, Бенар ответил, что у него не хватает рабочих и попросил солдат, Витмер резко спросил: «А сколько получает подрядчик по расценке за каждого рабочего?»

Тот, несколько конфузясь, ответил: «4,5 марки».¹

Это особенно возмутило Витмера. Ведь из-за плохо подготовленной обороны, крепость предстояло защищать грудью солдат. И солдаты должны были готовиться к этому, а не работать на подрядчика.

«Потрудитесь, полковник, заявить подрядчику, — обратился я к Бе- нару, что если он не надеется кончить все работы через две недели и не даст в том подписку, то я сегодня же дам телеграмму управляющему моим Царскосельским имением, чтобы он немедленно набрал в Петербурге две тысячи рабочих, не стесняясь ценой, и эти две тысячи через три дня будут уже здесь. Разумеется, ценой стесняться мы не будем, и залоги подрядчика дадут нам возможность не стесняться в этом отношении, а Петербург легко может дать не две, а двадцать тысяч рабочих, почему я беру на

¹ На территории Великого Княжества Финляндского имели хождение финс кие марки.

27

себя ответственность в том, что через три дня две тысячи рабочих будут на укреплениях.

Решительный, горячий тон подействовал: все согласились со мною, а на следующий день рабочих уже оказалось достаточное количество, и все работы по укреплениям в две недели были окончены»

(С. 321—322).

Витмер с восхищением и любовью отзывается о Бутакове. Его поражало, как тот, никогда не повышая голоса, одним словом мог дать по